во всем свои радости, конечно.
они точно знают, что придет суббота - и они выдохнут. и очень любимой работы не будет.
они даже только по субботам сидят до двух в аське.
а наши дни одинаковы. и когда у них марш-бросок понедельника, в пять утра у нас наступает просто еще один день. да, пн.

вход по билетикам в кипящий ад, куда падает ангел, теряя белые перья.
выход.

это нельзя оценивать и искать ошибки.
оно ощущается своим телом. каждый канат и полет в пустоту над головами.
это останется вещью в себе.
миром в себе, теперь - и во мне.

чем дальше, тем больше напихивают супер-эффектов в фильмы, фотографии. больше, круче, изощреннее. но при этом старые советские фильмы без нарисованных невообразимых трюков, с неодетыми и ненакрашенными актрисами с обычными лицами, иногда даже нецветные - они все равно остаются самыми сильными, самыми цепляющими, захватывающими, трогательными.
и фотографии. пятидесятые года - тогда, кажется, еще даже не каждый печатал свои черно-белые карточки в темной ванной, все только начиналось. поцарапанная пленка, огромные зерна, пыль, неумело процарапанные блики на глазах. но они задевают гораздо глубже, чем большинство сейчасошних, выверенных, выправленных до последнего пикселя карточках. там просто лица, просто глаза. ничего лишнего, и они такие живые, такие настоящие.
просто какой-то автор - лозинский, может, он и известен, не знаю. маленький нижегородский музей, в нем и посетителей-то почти нет.

утренние дела кажутся недельной давности, а наломанные дрова превращаются в каменный уголь к вечеру и приносят тепло.

видимо, слушать музыку - как у карла, действительно работа, и приходить на нее на последнем дыхании бесполезно - вся эта красота внезапно совсем не цепляет, ни одна мелодия не резонирует, остаются только сумбурные звуки и напряженная работа рук. зато эмоции все равно ловятся - и кааакие лица, там уже никаких звуков не нужно, только смотреть, смотреть не отрываясь.
и Аяко - непредвзято, она как будто несравнима с остальными, все пафосные слова про единство с инструментом именно про нее, и про единство с музыкой, и вообще она не играет на скрипке, она наполняет весь зал чем-то захватывающим дух, бегущей мелодией звуков, ассоциаций, эмоций своих улыбок и разлетающихся черных волос...

Одному банкиру достанется шарик без резинки. все вокруг радостно откроют коробочки, заглянут, вытащат шарики и будут смеяться, а он вытащит - и увидит, что его шарик не в порядке. забыли. и не будет смеяться. будет растерянно держать в руке, рассматривая - и глядя на соседей.

и принцип "шо? криво? да хуй с ним, их там тыща!" внезапно не прокатывает.
и все равно наивно кажется, что они их не выбросят в первую же корзину.
мы же их ни разу не прокляли - ни шарики, ни банкиров...

без здоровой доли эгоизма человек становится тряпкой.
оказывается.
особенно с нечужими людьми.

у разных людей действительно разные способности. и совсем не странно, что математик-гений не способен создавать акварели-нетленки. может, просто дело в том, что также и со способностью любить?
и хоть даже обезьяну можно научить водить машину, монтойей она при этом все равно не станет.

когда совсем не знаешь, что делать, слова становятся пустыми, и остаются только глупые слезы.

очень здорово жить в том дворце, совершенно искренне радоваться падающим желтым листьям и разноцветным камушкам мостовой. очено здорово - и легко, до ужаса легко. не видя, просто не замечая того, что за стенами. как здорово просто радоваться, оставаясь совершенно пустой и бестолковой. просто жить, не задумываясь и не оглядываясь, и действительно ловить от этого кайф. как же это отвратительно просто.

а стены дворца внезапно становятся картонными.

дом - он как свежесть колбасы, не может быть Своим наполовину.

всякое новое, революционное, станущее потом легендарным, сначала не принимается, не понимается, а я консервативная бабка, крестящаяся и сплевывающая при виде голого тела? может быть.

но "современное искусство" кажется отвратным, из дурацкого лабиринта хочется быстрее выбраться, только бы не видеть больше этих странных, корявых, непойми зачем придуманных, искусственных, высосанных из ничего, но зато наделенных пафосными словами о войне, мире и бедности вещей. все уже было и естественные формы кончились - давайте извратим их, искорежим как только можно и особенно как нельзя - и будет Новое, а мы - особенные. давайте поглумимся над трупами, так этого еще не делали. вертолетик парит в воздухе над запрокинутыми смеющимися лицами - давайте его в ящик сунем, он тааак обломает себе винт, он тааак умрет, и обязательно скажем много слов при этом.

да, там есть и ненадуманные штуки. но несчастную плесневинку вырывают из, помещают на большую тумбу в огромную белую пустую комнату, где она теряет смысл полностью. и взамен пишут опять много пафосных слов.

может, там действительно интересно тем, для кого за каждым трупом стоит история. но тогда же получается не самоценность работы.
а сидящая на берегу акварельная девушка понятна и без истории - она сама по себе прекрасна.

липкие щупальца сети пока не втянули каждого живого человека, и обход всех книжных магазинов эрфурта - совсем не бессмысленное занятие, а единственно возможное.

тогда для них было совершенно естественно драться на дуэлях, лазить в окна замков и прятать кинжалы под корсетом - настолько же естественно, как нам заехать за книжкой на соседнюю станцию метро. им не было на порядок интереснее.

да, стрОдать конечно же ужасно прекрасно, прямо упоительно - ходить по ночным улицам день за днем и ронять на них слезы, ловить сочувствующие взгляды на зареванном лице, до глубины ощущать себя несчастной, всем ненужной и неинтересной, и думать, думать, загоняться и переливать из стакана в стакан одни и те же мысли, уже тысячу раз продуманные и идущие по накатанному руслу. ах, он не..., ах, я не...
а в какой-то момент - незаметно и беззвучно, совсем неуловимо, что-то переворачивается и отпускает. может, это темнота плавится, может, это лестница ступенчатая - и становится легко, так естественно легко и радостно, и не больно. и не нужен повод, чтобы сутки ходить-улыбаться каждому столбу - а потом снова бродить-стродать. вокруг, со всех сторон, столько всего, и от одного взгляда на каждый кусочек теплеет улыбка - потому что он прекрасен, как и листочек желтый рядом, и кусочек неба в луже с бумажкой, и прядка белых волос, свисающая на нос. потому что мир вокруг сказочно прекрасен.

"Из любой точки пространства можно бросить копье, затем из достигнутой точки повторить это. И так все вновь и вновь, нигде не натыкаясь на границу. Это дурная бесконечность. В отличие от дурной истинная бесконечность в процессе: это постоянный выход за пределы конечного."

так каждая испанская песенка начинается.

они не стесняются.
они никуда не уносят - ни в какие рассветы-пустыни-поля, они просто взрывают эмоции на какую-то запредельную глубину, как по воде наотмашь - и фонтан во все стороны. а ведь как аккуратно на фоне взрыва, какие пальцы бегают, перебирают, как тонко...

я приду поздно ночью - как всегда, смертельно уставшая, но в любой момент готовая вскочить, может, чуть пьяная, мечтающая рассказать о тысяче вещей - и просто свернусь калачиком рядом, ткнусь носом в коленки, а ты, скосив глаза и тихо улыбнувшись, положишь теплую руку на голову, и продолжишь печатать одной рукой... и не будет в голове мыслей о формальностях, отвлеканиях, нужностях - просто тихая улыбка уплывет в сон...

стоя в душной полутемной каморке, завешанной кучей курток, ножом срезаешь фенечки - одна, другая, еще, и со второй руки тоже. запястья, оказывается, такие тонкие и белые, с венкой. а фенечки падают на пол, мелькнув оборванными нитками, и улетают наверх - как души, наверное - имена...

катастрофическое ощущение ни за что ни про что теряемого времени. его нет, когда работаешь головой - даже если просто рисуешь дурацкие картинки или думаешь, глядя в потолок метро. или когда что-то руками, но на грани умения, понимания - но тут тоже голова, и она учится. и, видимо, собирай я хоть детали космических кораблей на конвейере - это ощущение будет. целый день просто исчез.

придумывать проще, чем повторять.
не о том.

после пяти лет в универе наконец выяснилось, что зубрить-то мы, оказывается, и не умеем. понимаю - пожалуйста, с первого раза, легко. а бессмысленный набор букв - никак. но ведь по идее первое знание (не эмпирическое) все равно зазубривается - в чем же сейчас проблема?
не о том.

китайцы. всякую классически-европейскую, и даже вроде японскую музыку можно слушать, сидя на стуле прямо и рассматривая лепной потолок строгого зала. но китайцев - ни за что, может, это просто я не умею абстрагироваться и Слушать, но, кажется, они много теряют: да, красиво очень - но скучно. это к месту на берегу тихой реки, как рисуют всяких медитаторов на картинках-ширмах, - ее же творили именно в таких местах. даже как-то нечестно так обращаться с музыкой.
и, что бы они не объявляли в названиях, все звуки - и домры-пипы, и гуслей-гуцинь, и особенно акарины-сюня - они рассветные. разные, то в горах, в лесу, то вообще в пустыне с жарким ветром и летающим по ногам песком - но сразу возникает восходящее красное солнце...

забавно так - готовить на много человек совершенно не интересно, просто механический процесс покладания в кипяток соли-овощей-тушенки. и совершенно не страшный - ну что может не выйти в таких пошаговых линейных действиях? а вот когда себе или кому-то одному - захватывает, втягивает и приносит кайф почти наравне с рисованием. и очень страшно на самом деле, но страх не замечается за увлечением.

есть биологические культовые места - збс, ббс там. они своеобразные и особые, они с большой буквы. а теперь я знаю, что бывает в таких местах, когда они спят. когда они забываются, затихают, но процессы постепенно идут, не давая спящему умереть. а после вдруг приезжают люди, и сама собой начинается учеба, такая большая, как туман, спускается и обволакивает, ее почти можно потрогать руками. она приходит, как только и ждавшая возможности. и для этого, оказывается, не нужно каких-то специальных людей - эти "биологи" на полном серьезе спрашивали меня, что за птица так поет, острожно приближаясь к сараю с петухом. они скучали и уходили с лекций, которые не снились студентам мгу, мыли гречку и вытирали сапоги влажными салфетками - но лес принимал, лес радовался им, по этому лесу уж очень давно не ходили веселые экскурсии раздолбаев-студентов.
и он - один из всех, кажется, он чувствовал все это, и, протянув на руке, смотрел, не мешая.

там спокойствие большого, очень большого и древнего зверя.
это тихое, кристальное спокойствие, такое естественное в моросящем дождике и мутнеющих соснах за кухней - его не хочется расплескать здесь, в метро. свернуть теплым клубочком.